?

Log in

No account? Create an account
I
eruah
Чем старше я становлюсь, тем острее ,тем конкретнее и мучительнее для меня вопрос о сути художественного творчества, как пушкинский Сальери я задаю его себе и всякий раз ощущаю неполноту своего ответа. Все меньше и меньше меня устраивает то , что выходит из моих рук… Всю жизнь был во всём недоучкой, так ее и окончу дилетантом и неумехой.
В отличие от Сальери никогда и никому не завидую, только это и утешает…
Несколько мыслей мне показались дельными и, хотя не вижу в них особой оригинальности и даже некоторую повсеместность, решаюсь их, тем не менее, опубликовать в смутной надежде оказаться кому-нибудь полезным.
Мне отчетливо видится творческая деятельность художника, как единый нерасчленимый комплекс двух составляющих художественную личность полюсов, внешнего и внутреннего, которые при известной рефлексии могут рассматриваться по отдельности.
Мне видится бесконечный текучий процесс освоения/отторжения окружающего личность художника мира, то, что, соединяя в себе бесконечный ряд умений, технологий, представлений, знаний, приходит к художнику извне как  мастерство.
В то же время постоянный,  зияющий, жгучий, неутолимый  инстинкт любования, требует всякий раз остановить мгновение, чтобы всякий раз обнаруживать головокружение в трех соснах собственного Я, тотальную невозможность  при всех ухищрениях ремесленных навыков выразить  полет души по замкнутым пространствам Я . Такова, наверное, участь всех Сальери и моя.

Ищу высокое искусство
eruah
Вместо предисловия.
     У меня  с юности были сложности с восприятием авангарда, мне могла импонировать отдельно взятая  декоративность или графичность, но в целом я напоминал себе придворного из свиты андерсеновского короля, смотревшего в пустоту, пытаясь разглядеть шедевр,  у меня не хватало смелости крикнуть, что король гол, более того я наживал себе комплексы, мучительно переживая свою неспособность проникнуться шедевральностью Татлина или  Ларионова, свою полную неспособность восхищаться Кандинским и Малевичем….
 Внутренне мне всегда претил Матисс или Поллок, не говоря уже последовавшем творческом либертинаже Уорхолла, приведшем, в конце концов,  к демонстрации блевотины и экскрементов в качестве арт-объекта, чему я был свидетель в Вильнюсской галерее современного искусства…
  Последний эксцесс – прошедший аукцион с участием самого дорогого автора в нынешнем веке, Марка Ротко; я имел сомнительное удовольствие познакомиться с его творчеством в Москве, когда его экспонировали в галерее «Гараж»,  когда сумма страховки его работ превзошла возможности Третьяковки и Пушкинского вместе взятых…
       Однажды в ранней юности прочитанная максима об искусстве барона Врангеля (родственника генерала) в его книге «Скульптура России», гласившая, что  искусство подразделяется на высокое, среднее и низкое, вдохновила  меня смотреть, сравнивать и в сравнении  понимать весь окружавший меня мир творчества, и, чем старше я становился, тем труднее и сложнее мне было признавать за либертинажем  право называться искусством.
   Сегодня, оглядывая крошечную историю собственной жизни, не могу не видеть, как смешон и мелок в современном мне мире искусства мой призыв к высокому искусству на фоне цветущего варварства и творческой нищеты духа.
  Постепенно во множестве дискуссий, споров и творческих конфликтов с бывшими сокурсниками и коллегами созрела тема анализа и различения творчества и  его имитации; на одной из недавних конференций по искусствознанию мне хотелось поднять тему  вторичности (первое, что пришло на ум после осмотра бесконечных экспозиций современного российского искусства на всех этажах  ЦДХ на Крымском Валу), в ответ ничего внятного и членораздельного – тема не была достаточно актуальной…
      Предварительно уже была проанализирована диссертация  об эстетической зависимости, позволившая мне боле пристально взглянуть на проблему различения игры и творчества с точки зрения формирования сознания.
 Сегодня мне хотелось бы подвести итог моим рефлексиям, я беседую со специалистами в области психологи и физиологии, с антропологами и биологами и, разумеется, с философами, последние особенно радуют живым откликом, а мой близкий приятель сразу  преобразует мои интуиции в серьезные статьи.

Возможность отличить настоящее от имитации,  моцартианское от прочего, будучи моей  idee fixe, стало моей внутренней необходимостью и, возможно, делом жизни.
 У меня глубокое убеждение, что творчество требует освоения  сугубо СПЕЦИФИЧЕСКОГО  языка, вне которого любая творческая интенция, творческий импульс  обречены на дефектность и примитивность.
 Творческий импульс сотрясает всех и каждого, творческая интенция пронизывает всякую интенцию, но воплощается только благодаря специфическому языку, на освоение которого уходят многие годы, например: порядка десяти лет в балете, около двадцати лет в музыке (муз.школа, училище, консерватория), 6-7 лет в кинорежиссуре, архитектуре, скульптуре и пр. Освоение специфики языка обнаруживает  категорическую необходимость масштаба личности, масштаба мышления и многое другое, что не гарантируется дипломом, но жестко и бескомпромиссно   разделяет  весь творческий контингент на творцов  и остальных, вынужденных довольствоваться эполетами профессионала…
   Я только начинаю оформлять свои мысли и чувства  в текст, надеюсь, что мне удастся найти точку, где пролегает  плохо различимая граница между истинным творчеством и его симуляцией, тогда уже можно будет пробовать  поднять голос в защиту высокого искусства.

Попытка вступления

Понятие игры, как мне думается, исследовано в многих аспектах кроме физиологии, по этому поводу мне необходимы дополнительные консультации с биологами.

По некотором размышлении  о природе обучения в первичных формах филогенеза у простейших, беспозвоночных и далее у все более сложно организованных вплоть до позвоночных,  я вынужден придти к выводу о жесткой кореллляции  обучения (формирование рефлекса) на высших стадиях эволюции нервной ткани и игры (формирование поведения).
 Присущая всем высшим организмам, стоящим перед необходимостью  альтернативного поведения, то есть перед принципом принятия  решения, где выбор той или иной модели поведения обеспечивает выживание, а выбор принимает все более осознанные формы, необходимость игры-обучения как механизма адаптации и выживания  в постоянно меняющейся среде,  будучи достаточно  достаточно общим  местом в понимании аспекта игры-обучения в мире животных,  приобретает  категорическую актуальность при обсуждении игры в мире людей.
   Именно понятие игры  в человеческом обществе, будучи инкорпорированным в традиционных  научных дисциплинах, от практики игр в контексте социализации до  высоких абстракций математики, квантовой физики и  философии, вызвало к жизни целый комплекс разномасштабных  и специфических теорий и гипотез игрового начала познавательной деятельности.
 Не пытаясь охватить  весь обширный до безграничности дискурс  понятия игры,  я позволил себе роскошь, не отвлекаясь на азартные темы психологии игры, сосредоточиться на весьма узкой проблеме различения игры и творчества, проблеме, инициированной  беспределом транснациональной  прослойки менеджеров от искусства  на рынке произведений искусства.
      Корни этого  менеджмента лежат в постмодернистких  философских обоснованиях эгалитарности и тотального либертинажа  всяческих эстетик, приведших к новой феноменологии творчества, принципиально не разделяющей   творчество и имитацию его; феноменологии, объявившей творчеством любую акцию,  самономинирующую себя, именно, творческой; таким образом, за  менеджментом   закрепляется  новая функция создавать направления и жанры современного искусства, где конкретный автор обслуживает идеологию менеджмента, переворачивая с ног на голову традиционные отношения рынка и автора.
   Творческая индивидуальность, на которую равнялся рынок искусства ныне анахронистична, творческой единицей становится менеджер, чье имя гарантирует  некое качество истинности в том или ином продукте арт-рынка; чья волнующе-азартная игра  уподобилась биржевой, где абстрактный дискурс (фишки, пункты, индексы и пр.) игры вытеснил и упразднил представление о  конкретной деятельности.  Арт-рынок упразднил творческую индивидуальность, подменив ее новым дискурсом, тонко смешав инновацию и новизну.   (продолжение следует)

Поэт
eruah

ПРЕДИСЛОВИЕ ПРОФАНА

                                                              Поэзию переводить только поэзией

                                                                  (слышано от А.А.Бердникова)

Есть  расхожее понятие поэт-переводчик, то есть держащий два арбуза в одной руке,  и поэт и переводчик в одном лице, ставшее привычным «два в одном», удивительный  человек, умеющий  перевоплощаться  в другую душу и жить и чувствовать ее языком. Имена безусловно  великих  поэтов-переводчиков с благодарностью вписаны навечно в  отечественную литературу.

Но речь о другом, почти риторический вопрос ,можно ли А.С.Пушкина  назвать поэтом-переводчиком или, например, О.Э. Мандельштама и многих других, которых невозможно разлучить с именем Поэт, то есть поэт независимо от того переводит ли он или не переводит… Тут есть некий подвох, не сразу бросающийся в глаза, заключенный в двойном стандарте понимания поэта и переводчика, Великий поэт создает собственную технику перевода, где священная корова дословности, буквальности, чудесным образом преображается в Синюю Птицу поэзии, взмывая, «как сокол после мыта», над  академической бескомпромиссностью  теории перевода – переведенное стало фактом авторской поэтики, а переведенный поэт отчетливо приобретает  портретные черты А.С. Пушкина или О.Э.Мандельштама… Фрагмент  гетевского «Фауста» или Дантовой «Комедии» в пушкинском исполнении прежде всего сам Пушкин во всей  полноте своего поэтического гения, где понятие перевода просто неуместно…

Поэзию  возможно переводить только Поэзии и только Поэзией.

В изложении профана, начитавшегося  доступных его пониманию  серьезных  текстов по технике поэтического перевода, проблема переложения европейского оригинала  на русский язык предстает, как альтернатива  либо в более или менее строгом следовании параметрам оригинала, его  лексико-семантическому строю, ритмико-метрической конструкции, мелодике и пр , либо, следуя канве оригинала, мысли автора, его состоянию, настроению заговорить полновесным русским языком, передать не грамматический, лингвистический, но поэтический  смысл.

Попробую объясниться.  Поэтический смысл сродни алгебраическому,  знаки которого предполагают сложную интеллектуальную операцию, создание образов аргумента, функции,  манипуляцию  математическими образами уравнений, но в отличие от поэтического  смыслы алгебры,  до известной степени,  упорядочены  и обладают  исторически сложившейся референцией, некоей точкой отсчета и необходимой предсказуемостью, лежат в основе рацио и, таким образом,  являются фундаментом доказательной логики.

Поэтические смыслы подобны вспышке сверхновой, непредсказуемы. М.Мамардашвили  определял их, как эксплозивную амплификацию, взрывное расширение, сознания.    

  Грамматика имплицитно содержит в себе поэтические орудия,  как инструменты манипуляции речью, но поэтический смысл  для грамматики недосягаем. Любая попытка подобраться к сути поэтического смысла  обречена  описывать и перечислять  всевозможный поэтический инструментарий.

   Да и сам  язык в своей необъятности требует для себя некоторой трансцендентальности, чтобы выразить себя в поэзии, то есть получить возможность, напоровшись на оксюморон, выражать невыразимое.  Именно, переживание невыразимости есть высший  пункт эстетического восприятия, именно,  в этом пункте является во всем величии поэтический смысл

Поэзия шире словаря и выше языка, ибо ни словарем, ни языком не схватывается… 

Для меня, рядового читателя,  поэзия соединяет в себе  музыку  речи, иронию философской мысли,   и, божественную точность  языка, взыскующей единственности слова.

Писать о поэзии Алексея Аркадьевича Бердникова невыносимо трудно, поскольку каждый его шедевр неописуем и, будучи  самоописанием, окружен, как правило, восторженными текстами,   где междометия, восклицания , цоканье языком и пр.  и, разумеется,  прилагательные в превосходной степени, ничего о нем не  говорящими, еще того хуже, эпикризами прозекторов от филологии…

  Попытка анализировать поэтический шедевр напоминает манипуляцию на бьющемся живом сердце: грех прерывать ток ослепительной жизни  поэтических строк и  невозможно не вскрикнуть «Остановись мгновенье, ты прекрасно!»,  так что ничего не остается, как  влиться в толпы междометий, восклицаний и восторгов.

  Перед прочтением бердниковского перевода Джанбатисты Марино у меня была возможность прочесть перевод Богдановича с лафонтеновской версии «Психеи и Амура»,, что и говорить, бессмертного сюжета, и по сей день мучимого европейской  живописью , и к счастью для отечественной литературы разыгранного в четыре руки русскими поэтами  в непересекающемся пространстве календарной истории, сплетающей воедино нити европейской и отечественной культуры. Мои ничтожные познания во французском  и итальянском не дают возможности наслаждаться  оригинальными поэтическими текстами, разве что поверхностно следить за фабулой, но какой же восторг  читать поэзию И. Богдановича и А.Бердникова, пронизанную недосягаемой иронией эпохи великих   литератур.   

  Если войти в рассуждении о величии, то таковым литература обязана своим поэтам, вздымающим родной язык  до высот, недостижимых для обыденной речи. Поэзия подобна    священному  Игдрасилю: ее корни уходит во  тьму, в  археологические  языковые пласты, тогда как  ее вечноцветущая крона поддерживает небесный свод Слова.

Ипполита Богдановича и Алексея  Бердникова  разделяет  практически полтора века  истории русской литературы и соединяет  ослепительный русский язык созданных ими  шедевров.  

Поэтическая речь  Бердникова ошеломляет парадоксальной свободой, далеко позади оставляющей  спазмы и судороги отечественного постмодернизма, которому, казалось, уже никакие законы не писаны, перекликаясь озорным кликом с обериутами, роскошествуя  архаизмами, дразнящим словообразованием и, будучи плотью  от плоти   золотого века,  -   шокирует , восторгает  и … учит наслаждаться родным языком.

Поэзия А.А. Бердникова возвращает современному русскому языку его царственность, величие и вдохновенность, его жизненную полноту, яркость, меткость, утрачиваемые на мрачном фоне угасания эпохи Гуттенберга в буйном  рассвете цифровых коммуникаций, когда наступает обезъязычивание :  намеренная, демонстративная деформация грамматики, переходящая в естественную, неграмотность; сужение  словаря до  телеграфного сообщения при игнорировании знаков препинания: возврат к пиктографическому письму, смайликам,  обессмысливающим традиционный синтаксис, и, самое печальное  равнодушие к поэзии.

      Уже в благословенном 1913-м году Роберт Музиль  пророчествовал «..мы первая эпоха, которая не умеет любить своих поэтов», странным образом угадав трагические судьбы поэтов ХХ века,  но представить  будущее сиротство поэзии на грани XX и ХXI веков было  невозможно еще три десятилетия назад. Сегодня омещанившийся мир  отвернулся от поэзии.

 Современное искусство  и литература – ничто без медиа, без шоу, без презентации. Поэзия , чья миссия Слово, какой она пребывала тысячелетиями, в одночасье обратилась в ничтожество, в эстрадные тексты, глагол не досягает людских сердец, имена великих поэтов обременили школьную словесность, чтобы вызвать к себе стойкую идиосинкразию.  На пороге – новое варварство. Пренебрежение к родному языку.   На глазах утрата крупной формы в поэзии и исчезновение читателя, способного ее читать. Поэзия избыточна, сложна и трудна. Участь поэзии – литературное гетто.  Культурная катастрофа.

Явление А.Бердникова последний шанс отечественной литературы вернуться к статусу мировой. Замалчивание  его имени в отечественных издательствах,  в литературных обозрениях, литературных фестивалях и пр.  уже  в течение трех десятилетий на фоне ежегодных пышных литературных симулякров и всяческих «параллельных акций»  говорит само за себя.  

                                                                                       

Tags:

ЧУДО
eruah

                  Соблазн и прелесть жизни в ее непредсказуемости, иначе все видимое и слышимое становится фундаментом уверенной привычки жить, становится умением навешивать делам, поступкам, происшествиям и даже самому этому умению  ценники и ярлыки, и весь мгновенно меняющийся, мерцающий мир, где привычка жить и оценивать, называется опытом  или мудростью, уже не может  ускользнуть  от пристального  внимания и азарта предсказуемости.

   Зрелище мира  не оставляет времени большому чувству - впечатления, сменяя друг друга, едва  успевают одарить мимолетным ощущением, чтобы исчезнуть в пучине подобных, превращаясь в блеск и мелькание спиц в колесе, мы неустанно жмем и давим на педали, все увеличивая и увеличивая  скорость, и , обгоняя самих себя,  мчимся к финишу. 

Жажда впечатлений неутолима и безгранична, продажа впечатлений – самый выгодный и востребованный бизнес, рынок впечатлений бесконечно  расширяется, инженеринг впечатлений, опираясь на последние научные данные о работе мозга,  проник в самые укромные уголки восприятия и выдает новый продукт - современные технологии впечатлений, превосходя все мыслимое самыми мрачными футурологами,

Но индустрия впечатлений повторяет  историю с изобретением  антибиотиков, которые, наращивая   мощь воздействия, повышают  устойчивость к ним  недуга. чем мощнее спецэффекты, разнообразней гаджеты, головокружительней трюки, громче сабвуферы в наушниках и оглушительней шоу, подиумы, матчи, конкурсы, торжественней церемонии награждения во всех номинациях на всевозможных фестивалях, чем ярче смакования  катастроф, катаклизмов, чем истеричнее репортажи с места происшествий, - тем глуше ответ души на очередной каскад впечатлений, тем равнодушней душа к красоте мира, ставшей, в свою очередь,  вотчиной туроператоров, тем безразличнее  и инертнее заверченная вихрем  впечатлений душа к  мимотекущей новизне.

     Пока не происходит Чудо. 

Встреча души с душой.  Исполненная тишины  созерцания. Когда открывается истинный смысл красоты, душа пробуждается.

Происходит  встреча  души с истиной, явленной через  неуловимое, небрежное, движение руки художника, захватывая дух недосягаемой свободой артистического жеста. 

Тем более непостижимого в оглушающе-ослепляющем потоке гламурного шика, с его школярским перфекционизмом,  имитацией творчества с обязательным приложением соответствующей PR- кампании, непостижимого самим фактом своего вопреки-существования .

В суетливом  арбатском переулке под сенью громады МИДа за невзрачной дверью в крошечных комнатушках, простите, выставочных залах   - чудо!

Как иначе назвать  феерию  жизни духа, сияющей в каждой работе, трубящим ангелом, предстоящим  изумленной, не ожидавшей  встречи,  спящей душе.

  То, что развешено, стоит и лежит  для обозрения, имеет странный вид незаконченности, обрывочности, кое-как сделанности  и, вместе с тем,  исполнено неподдельной жизни,  мятежности  и своеволия  пульсирующей мысли.

Нет  самодовления жанра,  нет  итогового произведения,  нет   законченной и выверенной манеры…все – мимоходом, между прочим. Главная тема – поиск.

Душа художника ищет землю обетованную, бросая на пути  уже найденное,  понятое и понятное, устремляясь  к трансцендентному, оставляя в мире сем драгоценные свидетельства прикосновения к истине.

  Захватывая стихией процесса постижения художником проступающей сквозь косный материал гармонии, оборванная линия, грубость шамота,  смутный силуэт литографии, наброски, акварели  - все с безоглядной  непосредственностью  приводит к осознанию высокой элитарности настоящего искусства, отрицая какую бы то ни было идею долженствования народу, партии, величию  исторического момента и пр.

На  каждом лоскутке бумаги с парой легких штрихов или грубо обрезанным ножницами обрывке холста с милостиво оставленным жить фрагментом натюрморта царственный стиль  свободы творчества.

  Даты,  проставленные под работами мастера, изумляют не меньше: эпоха жесточайшего прессинга в искусстве, эпоха борьбы с формализмом  преодолена «лица не общим выраженьем», откровенным «искусством для искусства» , что с безусловностью  в который раз  доказывает, что жизни духа нет   границ. 

  Наверное, биографические подробности  многое способны пояснить  для понимания творческого пути  художника, но вряд ли они способны  объяснить причину творящего духа, поскольку  для знавших автора лично не было биографии, но была полнокровная жизнь в ее трудах и радостях, не биография,  но любящая  мама и  бабушка или  чудесный друг и  блистательный собеседник;  для незнакомых же пустые слова адресов и дат;  главное, как для первых, так и для вторых,  - смысл творчества, творческий поиск, как правило, за повседневностью незрим и  невидим, и,  будучи тайной,  стал  фокусом-покусом  ремесла-мастерства, неким вдруг, чтобы пресуществиться в  прелести рисунка   или  в мгновенной вспышке озорной акварели. Зрелище искусительной легкости навсегда укрывает  тайну творчества, оставляя в утешение зрительскому  любопытству биографические анекдоты и общие словеса..

Время стирает смертные штрихи суетного, выявляя чудо бессмертного духа творящего.

  Встреча с чудом творения осмысляет неостановимый  бег дней и ночей торопливой, мимобегущей  жизни, даруя пробуждение дремлющей душе, напоминая ей о жизни вечной.

   Выставка Валентины Павловны Деопик.

          


Вполголоса 8 (Лицо Культуры)
eruah
   История медленно кружит, в ее замысловатых па опять угадывается что-то неуловимо знакомое, вот и мое поколение готово, завершив очередной тур, неслышно исчезнуть, только  и успев оглянуться на блеск и шум начинающих новые фигуры; сияющие глаза, громкий стук сердец и оглушающая разум музыка наполняют Историю новым смыслом или лишают последнего.
    Смешение языков,  стилей, манер, одежд и мнений – новый Вавилон и непреходящий Карнавал - вот лицо Культуры, где каждому есть место в ошеломляюще пестром разноголосии.
     Никакая мера, схема, таблица и линейка не силах  объять необъятный мир культуры. Всевозможные  теории культуры, теории искусства и эстететики,бесконечные объяснения и пророчества не успевают за  вихрем мод, течений, вкусов, сметающим уже за ненадобностью и бывшее новым направление и его  актуальность.
      Всякая попытка управлять процессом культуры обнаруживает ханжескую идеологию, хамский авторитаризм, воинствующую некомпетентность, религиозную нетерпимость  и политическую  продажность. В истории России так было всегда и, вероятно, иначе не будет...
     
       Творческое поприще в России - это всегда противостояние успешной сервильности и выгодного конформизма  стоическому аутсайдерству и риску забвения - это экзистенциальный выбор между рептильностью и духовностью, между конъюктурой  и творчеством.   
       




Вполголоса 7 (Душа и Талант)
eruah

В школе преподают грамматику и синтаксис, но не Язык.

 Жизнь в языке –  бытие духа. Поэты – властители языка, филологи – его  евнухи.

 Тургеневские строки о языке от  смертной тоски окружавшего его многие годы иноязычия. 

Профессия – это когда не спрашивают о душе и таланте. Профессия – это для работы. 
Душа и Талант – для вдохновения. Профессия – для денег. 

Конъюктура в искусстве – это всегда сплетня, по большей части  политическая. 

Революция – это гимн шариковых,  экстаз шариковых, их религия.

Лирика революции – страдания юных  швондеров.

Дух дышит, где хочет и когда хочет.

 Сальери о духе знает все, Моцарт жив им.

Первый размышляет о боге, второй встречает то слепого скрипача, то незнакомца в черном. Сальери беспокоит будущее искусства, Моцарта преследуют сны и видения.

 Творчество движимо духом, все иное - профессия, дизайн, придумки и всяческая изобретательность.

Творчество – рай, из которого огненным мечом изгоняют вкусивших плод познания. Посему филологи и всяческие искусствознаи обречены.


Вполголоса 6 (Попов много, а Бог один)
eruah

    Пора просыпаться, но я продолжаю грезить, на часах уже седьмой десяток, а я, не открывая глаз, все смотрю и смотрю мой невероятной красоты сон.
   Схоластика красоты оказывается подчас ближе к истине, чем строгие дефиниции прекрасного в унылом кирпиче, на обложке коего «Эстетика».
   Смотрю на православных и недоумеваю, один славит  церковь и начальников, перед попом выслуживается, иной цитируя священный текст, исходит в человеконенавистничестве, злоба его-де от бога; другой злорадствует, что бог накажет(!), а есть такие, которые так исповедуют обряд, что  попросту  шаманят с водой и свечкой – все о боге, да о боге, а в бога… не верят, все  спесь, зависть, да ненависть к людям - ни в ком из таких  православных ни любви, ни правды.
 Попов много, а Бог один.
 Православный не всегда означает христианин.
  Набожность – серьезный диагноз безбожия.
 «Санькя» -  апология Шариковых для Шариковых же -  анти-Булгаков.    Все верят в  Россию! Один верит в государство и его лидера, другой - в историю да территорию, третий – в культуру и литературу; кто верит в церковь, кто в партию, кто в революцию  – и все ненавидят друг друга.
    Творчество – это попытка на понятном всем языке, рассказать всю мучительную красоту сна.
     Имитация творчества. Снов нет.    Вынужденность складно врать.
     Спектакль для режиссера – это плата за счастье  репетиции,  для актера – награда за изматывающие репетиции и прогоны.
     Молодые люди  трусят оставаться  наедине с собой, а, оставшись, бросаются в социальные сети или жмут на клавиши мобильника,  врубая имеющуюся музыку на всю мощь.
  Компьютерные игры – обратная сторона этой же медали.
  Отчего не любить собственный язык? Небрежно набитый текст вне правил грамматики и орфографии, без запятых,  подобен скверному запаху из
брызжущего слюной рта.
  Тщеславие - это неумение смотреть на себя со стороны.
  Честолюбие - то же неумение смотреть на себя изнутри.


ДУША И ВРЕМЯ
eruah

     
Все пять чувств непосредственно коммуницируют с феноменами  пространства во всех его проявлениях, описываемого волновой, корпускулярной  теориями, и даже теорией поля. Все описания пространства на языке чувств вполне конкретны и корректны – цвет, свет, звук, вкус, запах и, наконец, вся тактильность разложены под левенгуковой лупой таксономиями спектра  еще  аристотеле-ньютоновского извода, чего никак нельзя сказать о величайшей абстракции – времени, для которой органа чувств нет, а все описания носят сугубо опосредованный опространственный характер, то есть время описывается только через единственно возможного   посредника, пространство.

   Как ни странно, но при отсутствии специального органа чувств, существует очень яркое, живое, непосредственное ощущение времени, то есть органа нет, а ощущение есть, парадокс, разрешающийся простым словом – душа, при всех противоречиях ее описания.
     Время ощущается душой.
   При всей простоте подобного утверждения, приходится признать правоту поговорки «близок локоток, да не укусишь», поскольку прежде описания времени требуется описание души…   Тут начинается разноязыкий топот и гомон различных религиозных, философских и психологических доктрин, школ и пр. ; выбор любой из них  -  все говорят о душе  -  дело вкуса, предпочтения, конфессии и культурного контекста; где при повальном общем согласии о  присутствии души  в теле и
полюбовном соглашении о ее недоступности нормальному зрению,  диктуется выбор разнообразным  отношением к бессмертию, воздаянием за про\пост существование, телесной реинкарнацией, не\материальностью и т.д.
    Не желая впасть в ту или иную доктринальность,  рискну оставить за душой замечательное свойство непосредственно ощущать время, что, вероятно,  сможет претендовать на общее согласие.
   Трепет атома на этажах кристаллической решетки, преобразованный в квантовый стандарт сонма часовых механизмов, кромсающий смену дня и ночи на ускользающие от воображения немыслимые десятитысячные доли короткого вдоха, изложенный языком высоких формул, остается  физико-математической абстракцией, способной примирить более чем скромные возможности восприятия с ошеломляющей безграничностью интеллекта.
    Завороженные постоянной темной игрой лунного света и блеском солнечной тени, мы привычно говорим о времени,  не оставляя в сознании даже и грана сомнения о том, что время – это самая большая иллюзия нашего сознания, поскольку раздираемая на  лоскутки календарем и часовым устройством протяженность мимолетящей жизни оборачивается нерушимой иллюзией для каждого, у кого есть такой календарь или часы, и потому всеобязательной и вездесущей.
   
  Каждый из нас ощущал иногда мучительную томительность и бесконечность постылого ожидания, равно как и обжигающее  ускользание мгновений неотвратимого опоздания; холодные цифры
auf dem Zifferblatt надменно безразличны к нашим переживаниям и только указывают на наше бессилие что бы то ни было ускорить или замедлить, на тщетность нашего переживания, на ничтожность наших терзаний, которые есть ни что иное, как душа в ее поединке с хроносом.
    Рекурсивность категорий души и времени, где душа мается временем, а время созидается душой,  неизбежна с ее сомнительной наградой, лихим словечком на двоих – субъективность - клеймом безнадежного сиротства и отраженности в пустом зеркале, означая непристойность и бесполезность для мира индивидуальной душевной жизни.

     Время, ощущаемое душой, время, живущее в душе оборачивается временем   одиночества души, когда, единственная, неповторимая, чужая среди своих,  убегая от одиночества, приникая к спасительному циферблату, становится слитой с остальными,  своей среди чужих, уже неразличимой душой, пока не начнет мается временем, которое, изматывая, стреножа и погоняя,  только и позволит душе роскошь ощутить себя живой. 


Золотое сечение. Число.
eruah

Лихорадка золотого сечения
Лихорадка «золотого сечения» однажды сводит с ума каждого  художника, обнаруживающего  беспредельность божественной пропорции, идет ли речь о растении, о животном или о человеке, и  прежде всего о человеке,  в ком «золотая пропорция» явлена повсюду, где бы не проводилось   сравнение одного элемента тела  с  другим.

Те, кто знаком с текстами Ле Корбюзье с полуслова понимают магию словосочетания «золотое сечение», когда речь идет о пропорциях человеческого тела, текстами  по этой теме полны все мыслимые библиотеки. Информации много и в Сети.   

   Дело в другом, в воспитании взгляда, в формировании чувства, в способности ощутить пропорцию как музыку - пространство жизни  пронизанное,  оркестрованное рядами Фибоначчи.

 В потрясающей книге Пенроуза говорится  об  изначальности математического принципа как  в природе вообще, так и, тем более, в  человеческом сознании в  частности.

  Фидий, Поликлет, Мирон воспевали математический принцип телом человека, поскольку тело оказалось идеальным материалом для демонстрации божественных числовых игр; их искусство, вглядитесь,  откровенно  математично. Наивно смотреть на произведения великих греков с точки зрения сюжета, когда в сути своей они так или иначе пифагорейцы, то есть поэты математизма, столь тонкого и музыкального, каким ему ему уже никогда не суждено было стать в европейском изобразительном искусстве последующих эпох, и находимого только  в музыкальной композиции и  изысканиях математиков.  Я недаром делаю оговорку о европейском искусстве, поскольку  страсть к визуализации математических закономерностей проявилась в изобразительном искусстве ислама и достигла невероятного совершенства, очаровывая  геометрическими орнаментами

головоломной сложности   и
головокружительного изящества на криволинейных поверхностях купольных сводов, следовательно разумевших технику  понижающих\уменьшающих коэффициентов геометрических построений  подобных многоугольников,

гипнотизм изображения которых говорит о глубинных механизмах восприятия, где математическое начало сознания мгновенно откликается на симметрию.

   В изумительной книге Хофштадтера  «Бесконечная гирлянда» для современного читателя оживает античный восторг перед музыкой математичности сознания.

Вспыхнув однажды в изобразительном искусстве античности , число  вернулось в пределы, предписанной ему дисциплины (Богу- богово…), чтобы из кафедрального академического поднебесья пением сирены смущать души простаков гипнотической  мандельбротовой
красотой фрактала или  сводить с ума четвертым измерением топологических лабиринтов предоставив художников самим себе (кесарю – кесарево…), обрекая их на бес\численные поиски новизны без числа, обжигая пониманием того, что третьему тысячелетию европейской, цивилизации все еще предстоит   живое античное число, пульсирующее в бесконечных гирляндах пропорций «золотого сечения».


Поликлет. Движение
eruah


А.Ф.Лосев  в «Истории античной эстетики» много страниц посвящает анализу телесности древнегреческого понятия числа, материалом которому служат античные тексты,  мне же, художнику,  абстракция доступна сугубо  через образ, где я начинаю ее сперва ощущать, а потом  осмыслять, поэтому мое обращение к Поликлету  в поисках телесности числа более чем  естественно.

    Дорифор и Диадумен, стоящие в самом любимом музее на Волхонке,  очаровали меня, мальчишку, тем , что и по сей день ищу в пластике, музыкой формы - с тех пор прошло чуть более полувека – очарованию моему нет предела; при каждой новой встрече   вспыхивает  радость, прозрачное чувство любви к музыке, звучащей в их движении, да, они исполнены неслышного неукротимого движения, всматривающийся в его пульсирующую материю,  начинает слышать музыку.

  Первое, что  я почувствовал, исследуя движение в античных залах Пушкинского Музея, оказалось вращением, об этом свидетельствовала ладонь следовавшая по воздуху, повторяя направление , задаваемое любой частью поверхности поликлетовского шедевра, ладонь закручивала  руку, а потом всего меня, замирая в воображаемой точке странной конструкции из сопряженных линий, мысленным каркасом тихо кружащейся статуи,  тайна движения которой переживалась как первое осознанное эротическое переживание.

       Интуиция подсказывала, что внешнее, анатомия, мышцы, скелет, не более чем декорация, скрывающая некую , не дававшую мне покоя, геометрическую тайну, которая, наконец, раскрылась навстречу моему  настойчивому желанию увидеть самый принцип движения.

     Впоследствии я с удовольствием демонстрировал этот принцип  моим спутникам в зале Поликлета, тогда еще Дорифор стоял центре зала (сегодня горе-музейщики поставили статую  вплотную к стене…) и круг за кругом можно было неспешно обходить и видеть как движется Дорифор, чтобы потом увидеть движение Диадумена.

  Мысленно прочертив линии, соединившие соответственно парные суставы, а именно, щиколотки, колени, бедра, плечи, нетрудно вообразить некое подобие веревочной лестницы, скручивающейся с каждой ступенькой в противоположную сторону, а теперь уже можно начинать круговой обход статуи; первое, на что следует смотреть, это «ступени» воображаемой веревочной лестницы, когда через каждые четверть круга «ступенька», обозреваемая с торца, становится точкой или, наоборот, располагается параллельно зрачкам смотрящего во всю свою длину, тогда торец «ступеньки» я обозначу через Нуль, а полную длину – через Единицу.

 Продолжая круговой обход, смотрящий видит на каждом уровне – щиколотки, колени,бедра  -  постоянную перемену Единицы на Нуль и Нуля на Единицу, то есть  зрителю открывается вращение, где Единица представляет собой момент покоя, а Нуль - момент старта. Таким образом, старт и покой, как взаимоисключающие  точки, фокусируют при круговом обходе движение по горизонтали и вертикали, соединяясь в пучок воображаемых спиралей.

   Самое интересное впереди, я говорю о контрапункте головы, ее оси, мысленно проведенные  в трех направлениях (ось, соединяющая ушные отверстия, ось, проходящая между глаз навылет и, наконец, ось вертикальная, входящая в темя ) создают свой, под углом к основной вращения, автономный  спиральный пучок.

 

   Ансамбль мысленно проведенных траекторий дополняется аккордами неожиданных ракурсов рук, ладоней пальцев, завершая оркестровку смещений и поворотв безмятежным выражением  лица, изваянного божественным Поликлетом – музыка движения звучит в полную силу.  
   Увидев и прочувствовав феномен движения, созерцающий  подобен просветленному.