Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Золотое сечение. Число.

Лихорадка золотого сечения
Лихорадка «золотого сечения» однажды сводит с ума каждого  художника, обнаруживающего  беспредельность божественной пропорции, идет ли речь о растении, о животном или о человеке, и  прежде всего о человеке,  в ком «золотая пропорция» явлена повсюду, где бы не проводилось   сравнение одного элемента тела  с  другим.

Те, кто знаком с текстами Ле Корбюзье с полуслова понимают магию словосочетания «золотое сечение», когда речь идет о пропорциях человеческого тела, текстами  по этой теме полны все мыслимые библиотеки. Информации много и в Сети.   

   Дело в другом, в воспитании взгляда, в формировании чувства, в способности ощутить пропорцию как музыку - пространство жизни  пронизанное,  оркестрованное рядами Фибоначчи.

 В потрясающей книге Пенроуза говорится  об  изначальности математического принципа как  в природе вообще, так и, тем более, в  человеческом сознании в  частности.

  Фидий, Поликлет, Мирон воспевали математический принцип телом человека, поскольку тело оказалось идеальным материалом для демонстрации божественных числовых игр; их искусство, вглядитесь,  откровенно  математично. Наивно смотреть на произведения великих греков с точки зрения сюжета, когда в сути своей они так или иначе пифагорейцы, то есть поэты математизма, столь тонкого и музыкального, каким ему ему уже никогда не суждено было стать в европейском изобразительном искусстве последующих эпох, и находимого только  в музыкальной композиции и  изысканиях математиков.  Я недаром делаю оговорку о европейском искусстве, поскольку  страсть к визуализации математических закономерностей проявилась в изобразительном искусстве ислама и достигла невероятного совершенства, очаровывая  геометрическими орнаментами

головоломной сложности   и
головокружительного изящества на криволинейных поверхностях купольных сводов, следовательно разумевших технику  понижающих\уменьшающих коэффициентов геометрических построений  подобных многоугольников,

гипнотизм изображения которых говорит о глубинных механизмах восприятия, где математическое начало сознания мгновенно откликается на симметрию.

   В изумительной книге Хофштадтера  «Бесконечная гирлянда» для современного читателя оживает античный восторг перед музыкой математичности сознания.

Вспыхнув однажды в изобразительном искусстве античности , число  вернулось в пределы, предписанной ему дисциплины (Богу- богово…), чтобы из кафедрального академического поднебесья пением сирены смущать души простаков гипнотической  мандельбротовой
красотой фрактала или  сводить с ума четвертым измерением топологических лабиринтов предоставив художников самим себе (кесарю – кесарево…), обрекая их на бес\численные поиски новизны без числа, обжигая пониманием того, что третьему тысячелетию европейской, цивилизации все еще предстоит   живое античное число, пульсирующее в бесконечных гирляндах пропорций «золотого сечения».

МИНОТАВР Часть III

     
Красная краска стала различимой в светлеющем небе,  росписи выступили из стен, предрассветный холод делал сон еще крепче, пока свет быстро заполняет мир, чтобы  через мгновение ослепить и заставить сиять самый воздух; нет смертного, который, бодрствуя, не обернул лица к восходящей колеснице Гелиоса;  свет становился напевом, а напев светился, запели, проснувшись, невидимые птицы - лабиринт ожил, приветствуя своего счастливого насельника; задыхаясь от восторга, он не смеет пошевелиться, внимая божественному напеву – мир прекрасен!

   Чуткий слух уловил непривычные, ранее не слышанные звуки, вплетавшиеся в свет и напев, песок и осыпавшая обмазка незнакомо хрустели,    не так,  как под его босой ногой; он двинулся навстречу приближающимся  шагам и тотчас понял,  они по обратную сторону стены, в коридоре, где с одной стороны  изображен поединок воина с уже полностью  обсыпавшимся гигантом, а с другой – льющие воду в большой кратер; он повернул за угол и – ослеп!

   Блистая золотым доспехом,  сверкая щитом, прекрасный воин сошел с росписи, то, что было грезой, стало явью, напев совершил это, роспись  ожила; не сдерживая радости, закричав,  он двинулся навстречу сияющей судьбе. 

   Провожатые остались снаружи. Дверь за ним  закрылась. Его обступили покой и тишина. Мягкое  придыхание в голосе    флейты рассеивало утреннюю мглу и ночную тревогу, мир полнился неукротимым светом, мгновенно расцветая всеми  цветами и оттенками; древний мотив, отзвуки которого и по сей день  слышны в  протяжных напевах народов моря, был жалобой  Посейдону,  тихим плачем о мимотекущем времени, о тающей юности, о неминуемой старости, об уходящей жизни;   незамысловатая  деревянная дуда под пальцами  слепого, мягко придыхая,  сжимала сердце и уводила мысли от подвига; в доме  отца юноша  не слышал ничего подобного, там визгливые и режущие слух воинственные флейты оглушали и будоражили сразу хватавшихся за оружие, во всякое время готовых к драке, воинственных греков;  звуки возникали из ниоткуда, чтобы, окружив, струясь и шелестя,  изменить  мир героя, наполнив его грудь  под чеканным медным панцирем,  неведомой ему печалью.

  Воздух заискрился  сияющими пылинками: Гелиос правил к мгновенно  ставшему прозрачным  и утратившим  звезды куполу - сияющая белым огнем  колесница выкатилась  над верхним краем красной стены, нестерпимый блеск на мгновение обжег глаза, вынуждая отвернуться дерзкого смертного, посмевшего смотреть в упор  на лик бога, и,  замедляя  бег слепящей квадриги,  торжественно и неспешно продолжил путь к вершине неба. 

  Воин ощутил на себе пристальный взгляд  -  со стены на героя, лукаво приложив палец к губам, широко распахнув ресницы, глазела круглолицая  нимфа, плясавшая в окружении козлоногих фавнов; ахеец смутился  -  вызывающе откровенные позы и жесты непристойной пляски были не в обычае его суровой родины и –  продолжил смотреть на, он не мог побороть чувства причастности к кощунству, запретное изображение того, что не делается при свете дня.

 Красная стена повела его дальше, заворожив играми смельчаков с роскошным белым в рыжих пятнах быком, опустившим могучую, увенчанную цветами и изогнутыми рогами, голову,  красота быка превосходила все виденное им, дразнила его отвагу и искушала броситься на огромные  рога и, сделав стойку на руках, вспрыгнуть на  бычий загривок, откуда кувырком перелетев через мощную дугу спины, приземлиться и устоять, торжествуя победу ловкости и отваги над косной силой – у героя перехватило дыхание от близости состязания: а стена, окончившись, открыла за поворотом морскую пучину, из черных глубин вздымалось морское чудовище, в  ощеренную,  разверстую    пасть которого опрокидывался корабль, сломанная мачта, сорванный парус, взметнувшиеся руки терпящих крушение, гибнущие пловцы внушали неподдельный, всего четыре дня назад пережитый ужас ночной  бури на середине моря:  за левым бортом в клочьях пены вставали водяные  горы, а за правым ревела бездна, молния, раскалывала  упавшее небо, прокатываясь бликами по  стене воды, радугой пронизывая водную пыль. Солнце ослепило встречным потоком света, отвернув лицо, он увидел скорбную процессию печальных дев,  их хитоны и пеплос мерными складками повторяли  череду их  шагов и длинный ряд  одинаковых широкогорлых  кувшинов,  с которыми  они направлялись к залитому светом новому повороту.., где в сиянии золотой пыли возник темный рогатый силуэт того, ради кого он вошел в лабиринт.  Время остановилось. Воздух, пронизанный светом и голосом  флейты  замер между воином и чудовищем. Оба не шевелились. Рогатая голова наклонилась и замычав двинулась навстречу герою.

   Страха не было. Бросились в глаза босые ноги, хрупкое тело без признаков одежды  и   раскинутые безоружные руки, воин сделал шаг назад, чудовище остановилось, он смог рассмотреть его вблизи, перед ним стоял худой подросток в медной  маске с рогами быка. Не опуская оружия, он продолжал оставаться неподвижным,  мальчишеская рука медленно и неуверенно тянулась к  его щиту, приготовясь  к удару, он выжидал, остро ощущая собственную силу и неуязвимость, наконец, рука дотянулась до щита и бережно коснулась меди, так слепые  ведут рукой по незнакомой поверхности, вспоминая и узнавая; летучим касанием рука пробежала по лезвию меча и замерла на дорогом  кожаном поруче  с медными клепками; голова в маске наклонилась и,   приблизившись вплотную,   задела  рогами его нагрудник;  время для удара пришло и ушло,  любопытство удержало меч  от решительного выпада, его превосходство было неоспоримо, и, повинуясь  безотчетному порыву, неспешно  вложил оружие в ножны  -  в глубине маски он увидел темневшие  влажным блеском  глаза. Он положил руку на костлявое мальчишеское плечо, утонувшее в его ладони, и развернул подростка  к себе спиной и рывком усадил на песок :  ребра и торчащие лопатки имели жалкий вид, медный   ошейник замыкался  плоской шпилькой, разогнув которую, он освободил голову от маски, с глухим стуком упавшей  под ноги; перед ним, сидел обычный мальчишка, тощий, смуглый, с поразительно бледным, пергаментным, не знавшем солнца,   безумным  от счастья лицом; подобно слепому  он трогал руки и лицо своего освободителя, восторженно мыча и задыхаясь, пытался говорить,  но говорить он не умел.

      Не было никакого чудовища  -  царь Крита солгал. или  был обманут, хитрил или принимал обман за правду? Сбросив шлем, он сидел, прислонившись к красной стене и напряженно размышлял, мальчишка от пережитого потрясения уснул у него на руке;  отец предупреждал о коварстве и лживости критян, произошедшее с неумолимостью убеждало в правоте отца; решение пришло быстро: он стал опасным свидетелем, ему грозит участь смельчаков из Киренаики и Тиринфа  -  немедленно на корабль. Прозрачное лицо спящего жило не отделяемыми от яви снами,  бережно освободившись от доверчиво прильнувшего мальчишки, он попытался встать, но даже во сне тот не отпускал его руки, прибегнув к невинной хитрости, он освободил руку и ушел.

  За бронзовой дверью его ждали опиравшиеся на копья нубийцы и флейтист, так  и не прерывавший своей игры;  его собственные телохранители, лаконцы,  лениво поднялись встречая принца,  он показал  им рукой на бухту, кивнув, они последовали за ним; звук флейты прервался,  обернувшись, он заметил только одного  из двух нубийцев, дверь в лабиринт была распахнута, перед порогом лежало тело слепого; греки, не останавливаясь, уходили, спрыгивая вниз по склону, минуя удобные для спуска  выложенные камнем лестницы, направляясь к к родному кораблю. На пристани уже было людно, их узнали и так же, как накануне, приветствовали радостными возгласами и улыбками. Сверху, по  лестнице из белого известняка, к пристани  торопливо спускалась маленькая процессия из женщин. Приблизившись, они открыли лица,  микенцы узнали свою царицу и почтительно умолкли, увидев ее в неурочный  час среди простолюдинов, в простой одежде, по-крестьянски уложив косы надо лбом, без знаков царской власти, она оставалась супругой царя.

 Царица приняла неизбежное.

 Желая Криту мира и процветания, она мудро    понимала необходимость военного союза с Афинами, не колеблясь, она привела с собой младшую дочь, чтобы здесь же, на пристани, совершить брачный обряд; жрец, который на рассвете перевязывал запястье принца  шерстяной нитью, сейчас соединил руки  новобрачных под  священным покрывалом из храма Аполлона; изумлению нечаянных свидетелей обряда не было предела, прямо у сходней  на земле стояло бронзовое блюдо с зажженным среди потоков утреннего света медным светильником, невидимое прозрачное пламя угадывалось по колебанию воздуха и тонкому аромату сжигаемой смолы; вся пристань славила бога-покровителя. Корабль отошел, открывая все ширящуюся полосу воды между бортом и микенской пристанью, стоящие на причале, светло улыбаясь, махали руками, провожая гостей,  с облегчением покидавших гостеприимный город.

   В открытом море у девочки началась истерика, отягощаемая морской болезнью, Визжащую, катающуюся по палубе, ненавидящую всех и вся, корчащуюся от рвотных судорог пришлось, принеся жертвы Дионису, оставить на Наксосе  под присмотром местного  знахаря.

  Корабль шел в Афины. Лежа на горячей от зноя палубе, он заново переживал эти странные мгновения, соединившие микенского и ахейского  принцев, его мучила опоздавшая в памяти подробность – у мальчишки были рыжие волосы.